фотожурналист Фарид Хайрулин

«Я фотографировал, а в меня целился офицер Советской армии»

20 января - для молодого поколения это новейшая история, для поколения старшего - незаживающая рана. Для остального мира 20 января - это исторические фотографии, сделанные фотожурналистом, лауреатом премий «Хумай» и им. Зардаби, Фаридом Хайрулиным.

Предлагаем читателям взглянуть на события тех дней его глазами.

- О вводе войск в Баку я узнал в два часа ночи 20 января. Ко мне домой позвонил главный редактор нашего фотоагентства «Азеринформ» и сообщил о том, что творится в городе. С утра я поехал в центр, а живу я в районе станции метро «Нефтчиляр». Первое, что я увидел у станции метро «Азизбеков», - КамАЗ, вся кабина которого была изрешечена пулями крупнокалиберного пулемета. Внутри кабина была в крови, в ошметках человеческих тел. Я был в ужасе, не помню как, но сделал несколько фотографий.

Мне сказали, что самое страшное произошло на Тбилисском проспекте, у нижних ворот Сальянских казарм. Я поехал туда. Там, на перекрестке, была возведена баррикада, стояли разбитые грузовики и автобусы. Когда я появился на перекрестке, увидел картину, которая повергла меня в шок. Асфальт был залит машинным маслом и кровью. На асфальте лежали фрагменты человеческих тел.

В тот период работать журналистом было опасно, поэтому меня сопровождали двое друзей. Когда я поднялся на пригорок около светофора на том перекрестке, чтобы снять раздавленные тела, заметил группу наших мужчин. Они стояли возбужденные и одновременно подавленные. Я стал к ним приближаться, и тогда они пошли навстречу. Угрюмые лица говорили об их намерениях. Ребята, которые меня охраняли, объяснили, что я местный журналист, и мужчины отошли.

Наше поколение воспитывалось на «киношной» войне. И то, что я увидел своими глазами, было ново и ужасно. Слышалась какофония выстрелов. Я ходил, не пригибаясь, считая, что в меня незачем стрелять, забыв, что «пуля не выбирает». При мне было четыре фотокамеры. Нужно было снимать на цветную пленку, слайдовую...

Там я сделал известную фотографию машины «Скорой помощи», лобовое стекло которой продырявлено пулями. В ней погиб врач Махревка.

Я заканчивал съемку на этом участке, когда ко мне подбежали ребята и сообщили, что неподалеку от ворот Сальянских казарм под КамАЗом лежит раздавленный труп молодого человека.

Я подошел туда. Представьте увиденную мной картину: на переднем плане - КамАЗ оранжевого цвета с разорванной кабиной. Ее, как видно, задел танк и буквально разодрал. Под передними колесами машины - труп парня, а рядом сидит его брат, бьется в истерике.

На заднем плане - ворота казарм с красными звездами, а по периметру забора стоят солдаты.

Я снимал, не обращая внимания на обстановку вокруг. Смотрел через окуляр фотоаппарата и не мог видеть, как находящийся сбоку офицер Советской армии поднял автомат и нацелился в меня. Ничего этого, повторяю, я не видел, об этом впоследствии сказали ребята, которые меня охраняли. Один из парней признался, что, увидев прицелившегося в нас военного, он закрыл от страха глаза.

Тогда я не придал значения тому событию, показавшемуся мне мелким в сравнении с общим горем. Однако потом встретился с коллегой из агентства печати «Новости». Он хлопнул меня по плечу и говорит: «С тебя причитается, я спас тебе жизнь». Оказывается, он стоял по ту сторону забора, рядом с тем офицером, и когда тот стал целиться, коллега ему сказал: «Что же ты делаешь, ведь перед тобой люди!»

Мы посылали отснятые материалы по фототелеграфу в Москву, в редакцию агентства ТАСС. Нашу работу не приняли, к нам в Баку звонили из Москвы с криками: «Что вы присылаете, это фальсификация!» Мы им отвечали на повышенных тонах и на некоторое время прервали с ними отношения. Заместителем генерального директора московского агентства был Геворков.

Мы перестали работать на Москву и отправляли пленки в московские представительства иностранных агентств «Сида», «Франс-Пресс», «Ассошиэйтед Пресс», «Гамма» и «Рейтер». Им требовались слайды, у нас же не было времени и технической возможности проявлять и отправлять слайдовую пленку. К тому же, аэропорт контролировался КГБ. Тогда я нашел способ посылать непроявленные пленки через руководство аэропорта. Буквально через два дня после событий мои фотоматериалы о январской трагедии обошли весь мир.

22 января, на третий день после расстрела, наступило время похорон. Это было грандиозное, эпическое событие, и для того чтобы это сфотографировать, надо было выбрать верхнюю точку съемки. Я догадывался, что у меня будут проблемы, и заранее договорился с руководством гостиницы «Азербайджан» о том, что мне позволят снимать с балкона этого здания.

Первую половину события я снимал с площади, поднимался на высокие точки, на трибуну. Эту картину мне никогда не забыть. Собралось около миллиона человек. Когда двинулась процессия людей, на плечах несших гробы с телами, я побежал в гостиницу.

Как всегда в таких случаях, что-то там не сработало. Влетаю на седьмой этаж, в коридоре сидит сонная дежурная по этажу, которой, как видно, о нашей договоренности не сообщили. Я ей представился, а она мне, мол, у них есть указание к окнам никого не подпускать. Между нами произошла небольшая перепалка, в общем, я ее заставил, убедил открыть дверь номера. Объяснил ей, что происходит исторический момент, и я должен его заснять. Если не я, то никто.

Она открыла комнату, я вышел на балкон и стал снимать. Через некоторое время пытаюсь выйти из номера, а дверь закрыта. Она, значит, заперла меня и побежала в милицию. Но мне же надо двигаться дальше, чтобы успеть за событиями. Пришлось выбить ногами деревянную дверь. Сломал замок, вышел в коридор, а там стоят милиционер и дежурная...

На машине мы доехали до Нагорного парка, ныне Аллеи шехидов. Пропускали только родственников и близких погибших. Картина драматическая, не для слабонервных. Мы фотографировали и передавали эти фотографии иностранным агентствам. Предложили и ТАСС, но Телеграфное агентство Советского Союза от этих снимков отказалось.

В тот период, начиная с 1988 года, мы периодически посылали в Москву фотоинформацию о событиях в Карабахе, Баку. Наши фотографии Москва, как правило, не публиковала. Единственный раз, это было в 1990 году, газета «Правда» опубликовала мою фотографию солдата азербайджанской армии с неразорвавшимся снарядом в руке. Снимок был сделан в Газахе.

К вечеру 20 января все следы трагедии были убраны. Дальше мы снимали в больницах, моргах, фотографировали раненых и убитых, снимали похороны. В последующие годы я много раз приходил в Аллею шехидов и фотографировал родных погибших у могил их близких.

Январские события стали переломными для нашего поколения. Мы узнали, кто наши друзья, а кто враги.

Прошло много лет, и я горжусь, что мне довелось быть участником таких исторических событий. Горжусь тем, что сделал все для того, чтобы эта веха в истории страны была увидена всем миром.

Но есть одно, что меня беспокоит. Мои фотографии стали «народными», как песни, автора которого никто не знает. Но у этих снимков есть автор, имя которого, к сожалению, не упоминается. Одна из моих фотографий, на которой снят эпизод январской трагедии, была опубликована в московском журнале «Огонек». Под фотографией написано - «автор фото не известен». Потом «Азеринформ» выпустил несколько фотокниг, одна из них - «Трагедия длиной в два года», с работами наших фоторепортеров. В той книге всего две гранки текста, а остальное - наши снимки. Но фамилии авторов текста вынесены крупным шрифтом на обложку, а имена тех, кто рисковал жизнью, чтобы сделать эти фотографии в Баку, в местах боев, указаны на последней странице мелким шрифтом. До сих пор эта тенденция продолжается. Наши фотографии тиражируются, многократно перепечатываются, но авторов, как правило, не указывают.

Со времени тех событий прошло много лет, выросло новое поколение. Но каждый год

20 января в Аллею шехидов идут сотни тысяч людей, чтобы поклониться погибшим. Как и в прежние годы, вместе с ними буду и я. Чтобы почтить память шехидов и фотографировать...